Весна 1943-го. Война уже третий год выжигала родную землю. Шестнадцатилетний Флёра, худой, с впалыми щеками, брёл по опушке у бывших немецких окопов. Ветер гудел в оборванных проволочных заграждениях, шелестел осколками гильз. Взгляд его упал на торчащий из глины кусок дерева. Не иначе как приклад.
Он упал на колени, начал раскапывать землю обломком каски. Пальцы наткнулись на холодный металл. Не винтовка, а настоящий карабин, почти целый, лишь приклад потемнел от сырости. Рядом валялись пулемётные ленты, покрытые рыжей ржавчиной, несколько пробитых касок с безмолвными вмятинами. Сердце заколотилось гулко, не от страха, а от внезапной, острой надежды. Держать в руках оружие — значило перестать быть жертвой. Значило мстить.
Он вытер ствол рукавом рваной телогрейки, проверил затвор. Механика, хоть и тугая от грязи, двигалась. Решение созрело мгновенно, ясно и холодно, как лезвие. Здесь, в опустевшей деревне, ему не оставалось ничего. Отец погиб под Смоленском, мать угнали в Германию. Дом был пеплом.
Флёра снял с одной из касок потрёпанную звезду, сунул её за пазуху. Затем, наскоро собрав в мешок несколько патронов, найденных в разорванной сумке, и чёрствый краюху хлеба, он взвалил карабин на плечо. Последний раз оглядел пепелище, где когда-то стоял его дом, и шагнул в сторону тёмного, густого леса. Туда, где, по слухам, скрывался партизанский отряд «Гроза». Дорогу он знал лишь приблизительно — по обрывочным разговорам, по намёкам стариков.
Лес встретил его стеной тишины, лишь изредка нарушаемой далёким стуком дятла. Он шёл час, другой, ориентируясь по мху на стволах деревьев. Мысли путались: вспоминалась мать, её тёплые руки, потом — гул немецких моторов, крики. Он сжимал холодный приклад карабина, и это возвращало его в настоящее. Оружие было теперь не просто железом, а пропуском. Билетом в другой мир, где можно было бороться.
К вечеру ноги гудели от усталости. Он присел на поваленную сосну, чтобы перевести дух. Внезапно, тишину разрезал резкий, не птичий звук — сухой треск сучка. Флёра замер, инстинктивно прижался к стволу дерева, срывая карабин с плеча. Из-за зарослей ольшаника вышли двое: мужчина в потрёпанной шинели с нашивками и девушка чуть постарше Флёры, с винтовкой Мосина. Они смотрели на него настороженно, оценивающе.
— Стой! Кто такой? Откуда оружие? — голос мужчины был низким, без эмоций.
Флёра, пытаясь скрыть дрожь в коленях, выпрямился во весь свой невысокий рост.
— Из-под Калиновки. Флёра. Хочу к своим. К партизанам. — Он показал карабин. — Нашёл. Могу стрелять. Отец учил.
Девушка молча обменялась взглядом со старшим. Мужчина подошёл ближе, внимательно осмотрел карабин, потом — лицо подростка, в котором читалась не детская усталость и злость.
— «Свои»... — он хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ладно. Пойдём с нами. Только запомни: в лесу порядки строгие. Не за своё дело не хватайся, слушайся старших. Оружие — не игрушка. Это ответственность. Понял?
Флёра кивнул, сжав губы. Это был не вопрос. Это был приказ. Его первый приказ в новой, страшной и необходимой жизни. Он сделал шаг вперёд, вглубь чащи, за своими проводниками. Спина от тяжести карабина ныла, но внутри что-то распрямилось. Он больше не был просто мальчишкой с пепелища. Он шёл к «Грозе». Дорога домой для него теперь лежала только через войну. А в руках, твёрдо и надёжно, лежало её начало — ржавый карабин, откопанный среди обломков прошлого.
