Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он ловил взгляды прохожих. Не каждому он решался рассказать свою историю. Но если видел в глазах человека искру интереса, начинал говорить.
— Знаете, — говорил он, поправляя очки, — я встретил её в студенческие годы. Нина. Произнесите это имя вслух: Ни-на. Звучит, будто ветерок в листве.
Он делал паузу, давая собеседнику представить образ.
— Она была не просто студенткой. Училась на физфаке, среди сплошных формул и графиков. Но в ней жила какая-то особая лёгкость. Комсомолка, да. Собрания, значки, общественная работа. Но на субботнике она могла затянуть песню, от которой у всех становилось теплее на душе. А как танцевала! На факультетских вечерах за ней наблюдала вся аудитория.
Шурик смотрел куда-то вдаль, словно видел её прямо сейчас.
— Красота её была не из тех, что бросается в глаза ярким плакатом. Нет. Она светилась изнутри. Улыбка, взгляд, поворот головы — всё это складывалось в удивительную гармонию. Мы готовились к экзаменам в читальном зале. Она объясняла мне квантовую механику, а я забывал все формулы, глядя на то, как она водит карандашом по полям конспекта.
Он рассказывал, как они гуляли по осенним аллеям этого же парка, спорили о книгах и мечтали о будущем. История обрастала живыми деталями: запахом мокрого асфальта после дождя, звуком трамвая за углом, вкусом яблока, которым они делились на скамейке.
— Казалось, так будет всегда. Но жизнь, знаете ли, вносит свои коррективы. Выпуск, распределение, разные города... — Шурик разводил руками. В его голосе не было горечи, лишь светлая, немного грустная ностальгия.
Он не говорил, что стало с Ниной потом. Оставлял эту историю незавершённой, как страницу в книге, которую каждый может дописать сам. После таких рассказов прохожие шли дальше, унося с собой частичку этого тепла и мысль о той самой, единственной встрече, которая навсегда остаётся в сердце. А Шурик оставался на скамейке, готовый поделиться историей снова — для кого-то она становилась напоминанием, для кого-то — надеждой.
